Раиса Говорова: «На фронт ушла, чтобы не умереть от голода»

Александра Савелькина • Михаил Фёдоров, архив Раисы Говоровой

«Я закрываю глаза и вижу, как еду в открытом грузовике. Шустрая «полуторка» мчится по шоссейной дороге, ниточкой протянувшейся между болот. Едва закончился бой — немцы попали в окружение. Они лежат, словно скошенные. Люди, лошади. У некоторых из развороченной плоти всё ещё течёт кровь. Но не это поразило, к смерти можно привыкнуть. На обочине лежала убитая женщина, с мёртвым ребёнком на руках. Растерзанная мадонна. Вот это забыть невозможно», — голос 92-летней Раисы Устиновны Говоровой дрожит. Тогда, в сорок четвёртом, под Могилёвом ей было всего семнадцать лет. Воспоминания ветерана по традиции публикуем от первого лица.

Раиса Говорова: «На фронт ушла,  чтобы не умереть от голода»
Под Белостоком был стационарный аэродром. Гремя, на огромной скорости наши машины въехали на его территорию, а тут… вовсю бой! Офицеры кричат: «Куда вас несёт?!» Пулемёты трещат, гремят орудия. Чудом удалось вырваться.

Мой отец крестьянин, потом колхозник. Жили мы в деревне Титовка, пока старшие братья первыми не ушли в город. Один устроился на завод «Красный Профинтерн», второй — шофёром на аэродром. Вскоре перетянули и нас в Брянск. Отец купил дом в Городище. Это как раз то место, где на современной улице Бежицкой расположена почта, церквушка и новый ресторан.

Брянск тогда был большой деревней. Помню, как ходили пешком из Городища на рынок — ныне набережную. Дворца культуры БМЗ не было, кругом бараки. Только технический институт стоял особняком, его и в войну почему-то не тронули.

  • * * *
  • С подругой Клавой перед отправкой на фронт, г. Брянск, 1943 г.Восемь классов я окончила летом 41-го. Дальше обучение платное. Для семьи большие деньги. Мы ж бедняки были, из всего имущества — стол, стулья, кровати, тюфяки да дерюги. А детей пятеро. Хоть старшие братья уже работали, нас, младших, было трое — я и два брата. На семейном совете решили, что пойду в медицинское училище, там платили стипендию.
  • * * *
  • Мы понятия не имели, что такое война: радио у нас не было, газет не читали. 22 июня был выходной день. Вся семья собралась за столом пить чай и вдруг вбегает соседка: «Война началась! Война!» Помню, мы не плакали, просто сидели молча.
    По-настоящему страшно стало, когда прогремели первые бомбёжки. Отец вырыл в саду траншею в человеческий рост, сверху заложил досками. Там и прятались.
  • * * *
  • Мы жили напротив церкви, рядом с которой располагалось крохотное кладбище.
  • Люди и там начали рыть окопы. Я видела, как из чёрной земли лопатами выворачивали белые черепа…
  • * * *
  • Вскоре поползли слухи, что фашисты заняли Белоруссию и Украину. Начали эвакуировать завод. Со своей горки мы видели, как взрывались и горели цеха, а чёрные ошмётки летели на Десну. Кошмар продолжался несколько дней и ночей. Родители долго думали, бежать из города или нет. Старшие братья получили «броню». Дмитрий хотел забрать меня с собой под Нижний Новгород, но мать не дала. Говорит: «Заберёшь ты её, а с нами кто останется? Кто помогать будет? Отец слепой, Толик с Женькой — совсем ребятня. Не пущу!» Мама до последнего надеялась, что немцы не войдут в Брянск. Другой брат, Афанасий, уезжая, раздобыл двадцать буханок хлеба. Мама насушила сухарей. Эти двадцать буханок мы растянули на всю зиму.
  • * * *
  • В польском санатории, 1950 г.Мы слышали истории, как немцы насилуют молодых девочек. Когда по улице проревели первые фашистские мотоциклы, мама первым делом нарядила меня в старьё, и намазала лицо сажей. Помню, к нам пришла соседка с моей подружкой Клавой. У той тоже всё лицо в саже. Сели за стол, ждём. И действительно заходят немцы — офицер и два солдата. И вдруг как начали хохотать, аж за животы хватались. А у нас слёзы льются, и не поймём, почему они ржут. Ситуация комичная, это правда, но вот мне до сих пор не смешно.
  • Немцы нахохотались вдоволь, и как-то дали нам понять, чтобы мы освобождали две комнаты и зал. Подселили в дом десятерых солдат. Нам осталась кухня и русская печь. На пятерых.
    А как они себя ужасно вели! Как свиньи. Сидят, едят и тут же воздух портят. Гогочут, дурачатся. А мы на печку забились, трясёмся.
  • * * *
  • Как-то вечером мать чистила картошку, отец сидел рядом и вдруг запел: «Ох, пропадём мы, братцы, в тяжёлом немецком плену. Как бы до дома добраться, Богу ли знать одному…» Отец воевал в Первую мировую, два года провёл в плену. Вдруг заходит офицер и на чистейшем русском говорит: «Дед, тебе что, жить надоело? Немцы тебе плохие?» Мать в слёзы, у меня сердце от страха замерло. Секунды превратились в вечность. «Скажи спасибо, что у меня мать русская, — рявкнул офицер. — А язык свой прикуси». И ушёл. С тех пор мы вообще не разговаривали при немцах.
  • * * *
  • С мужем и дочерью Леной, г. Мурманск, 1953 г.Солдаты прожили у нас дней десять, а потом пришли гестаповцы. Всех, кто жил у дороги, выгнали из домов. Мы перешли в чужой заброшенный домик у реки.
  • * * *
  • Подростков погнали на аэродром, убирать казармы, чистить туалеты и закапывать ямы после бомбёжек. Для немцев мы были — пустое место. Только один мне запомнился, в кожаной куртке, с котёнком за пазухой. Как-то я убирала столовую, он вошёл и по-русски спрашивает: «Хочешь Москву послушать?» Я чуть в обморок не упала, ничего не ответила, но в соседнюю комнату, где стоял приёмник, пошла. Немец покрутил ручку и вдруг: «Говорит Москва!» Я в кресло так и рухнула. И тут же послышались шаги в коридоре. Приёмник пришлось выключить. Про этого немца потом говорили, что он улетел к русским. И, поди знай, что это значит.
  • * * *
  • Если встретишь на дороге фашиста, нужно сразу отскочить в сторону. Потому что в лучшем случае отвесит оплеуху.
  • В клубе поставили лошадей, как-то немец приказал отцу убрать на конюшне, а папа — слепой. Папа говорит на немецком, мол, больной, не вижу. Тот не поверил, схватил вилы и замахнулся прямо в живот. Мы рядом были — мать на немце повисла, мы — на отце. Так бы и заколол, но почему-то бросил вилы, выругался и ушёл.
  • * * *
  • Фото на Доске почёта БМЗ, ударник коммунистического труда, 1979 г.С нашей горки всё видно и слышно. Почти каждое утро начиналось с пулемётной очереди — где-то в районе первого Брянска расстреливали местных жителей. Мы видели, как по дорогам гнали русских военнопленных — ободранных, босых в октябре.
    А вот как немцы ушли, этого мы не видели. К осени сорок третьего они совсем озверели, чувствовали, что им недолго осталось. Мы старались не показываться на глаза. А потом слышим, бежит кто-то по улице с криком: «Русские пришли! Наши!»
  • * * *
  • У отца было два ружья, у братьев два пальто, у мамы утюг, который разжигался углём. Всё это богатство перед оккупацией родители закопали в саду. В перешитом мужском пальто, пролежавшем три года в земле, я и попала на фронт.
  • * * *
  • Работы в городе для девочек не было. На завод брали только мужчин, чтоб разбирать завалы и строить заново цеха. Пенсии родителям не платили, отец слепой, оба старики. Оккупация закончилась, но мы по-прежнему голодовали.
  • В октябре сорок третьего к нам на постой поселили майора и капитана. От них я и узнала, что девочек берут добровольцами на фронт — в Брянск на пополнение пришёл полк. Добровольцами решили стать я и три мои подружки. Пришли по указанному адресу, нас взяли в армию, определили в казарму. Так мы прожили до весны, а в мае сорок четвёртого покинули Брянск.
  • * * *
  • Наш 168-й отдельный батальон обслуживал истребительные полки. Мы, тыловики, решали все бытовые вопросы, но находились всего в 3–5 километрах от передовой, ведь истребители летали только на короткие расстояния. Когда линия фронта передвигалась вперёд, мы спешно готовили полевые аэродромы.
  • Первое боевое крещение я получила под Рославлем. Батальон разместился в палатках рядом с деревней Грязнуха. Нас постоянно бомбили. Но переждёшь бомбёжку, всё утихнет, и снова можно нормально жить.
  • * * *
  • Мы молодые были и воевали не в самом пекле. У нас даже танцы устраивали. Познакомишься с молодым лётчиком, натанцуешься, нахохочешься вдоволь, а завтра говорят: погиб. И так постоянно…
  • Передвигались на открытых грузовиках. В батальоне было 12 девчонок, и нас жалели — выдали меховые лётные комбинезоны и унты.
  • * * *
  • Мы прошли Белоруссию, Польшу, Германию. Со временем меня назначили писарем при штабе. Под Белостоком был стационарный аэродром. Гремя, на огромной скорости наши машины въехали на его территорию, а тут… вовсю бой! Офицеры кричат: «Куда вас несёт?!» Пулемёты трещат, гремят орудия. Чудом удалось вырваться.
  • * * *
  • Победу встретили в городе Бромберге. Хоть аэродром там был постоянный, но жили мы в землянках, по колено заполненных водой. К своим лежанкам прыгали по деревянным чуркам, спали на сырых матрасах.
    Однажды поднялась стрельба. Мы выбежали из землянок в чём были — думали, на нас напали. А это наши ребята палили из пистолетов, пулемётов и маленьких пушек. Кричат: «Девчата! Война окончилась!» Какая это была радость!
  • * * *
  • Молодёжный совет БМЗ и ветераны закладывают капсулу времени, 2015 г.Всё, думаем, закончилась война, скоро домой. Но пришлось ещё полгода послужить. Тогда я и встретила своего Сашу. Точнее, Анатолия. Мой муж очень не любил своё имя и всем представлялся Александром. Он с первых дней на фронте служил техником-инженером и даже летал на истребителях вместо радиста. Трижды ранен, выжил, когда их самолёт сбили фашисты. И лучше всех пел под гитару «Чубчик кучерявый». Тем меня и покорил.
  • Расписались мы в Варшаве. Муж служил в Польше, Белоруссии, под Мурманском. В Брянск вернулись в 1960 году. К тому времени у нас уже были две дочери, Лена и Галина. Жили хорошо, сразу купили телевизор в новую квартиру, я привезла с собой пальто с чернобуркой, норковые шапки. Муж устроился на автозавод, я на БМЗ в штаб гражданской обороны. Но муж умер в 49 лет, сказались военные раны. Я тянула на себе двоих детей, студентку и школьницу. Трудно было, но выросли хорошие люди. Дочери родили троих замечательных внуков. До сих пор с интересом слежу за новостями и больше всего мечтаю — чтобы не было войны.

Просмотров: 290