Два года ада: история выжившей в плену

Александра Савелькина • Валерий Заверяев

«Несколько сотен людей заперли в подвале с парой крохотных, наглухо закрытых окон. Детей во двор не выпускали совсем. Когда пришли русские солдаты и по одному вытаскивали нас на волю, я упала в обморок — за два года разучилась дышать свежим воздухом. Долго не могла прийти в себя, бабушке даже показалось, что я умерла…» — вспоминает Ольга Михайловна Наумова, бывший малолетний узник фашистских концлагерей. В немецкий лагерь она попала 5-летней девочкой. Воспоминания о жизни в неволе, потерянном детстве и освобождении, по традиции, публикуем от первого лица.

Два года ада: история выжившей в плену
Я счастлива, что до сих пор умею радоваться мелочам — люблю красивые стихи и цветы. И в свои 82 с удовольствием копаюсь в огороде. Единственное — в зеркале себя больше не узнаю.

Когда мама умирала, врачи увидели, как у неё зашевелился живот, и меня, семимесячную, вынули. Мама страдала пороком сердца, молоденькая была, всего двадцать один год. Так я осталась круглой сиротой: отец ещё до моего рождения погиб на финляндской войне. Говорят, он был лётчиком и погиб в один из первых вылетов.

  • * *
  • Родилась я 22 марта 1937 года. Из больницы забирал дед Вася. Принёс домой, положил в почепский валенок и так до лета продержал в тепле — никому меня не доверял. Сам кормил, сам выхаживал. Дедушка болел туберкулёзом, но ни меня, ни своих сыновей не заразил.
  • * * *
  • Жену дедушки Васи на хуторе звали Ковалиха, по фамилии, и очень уважали. Мария Никитична взяла мою маму в дом, когда той было 11 лет. У дедушки и бабушки Ковалёвых было двое сыновей, у моей родной бабушки — семеро. Бабушки были сёстрами. Вот маму и отдали к тётке, чтобы было полегче выживать. Так случилось, что и для меня Мария Никитична стала мамой.
  • * * *
  • Мы жили на хуторе, где сейчас располагается микрорайон «Мечта». Там была длинная улица, а дальше поля — с ранней капустой, помидорами. Это было подсобное хозяйство БМЗ, бабушка там работала. На работу шли — пели, с работы шли — пели. Чем тяжелее приходилось, тем радостнее были песни.
  • * * *
  • Я не помню, как началась война. Ни бомбёжек, ничего. Для меня всё началось весной сорок второго, когда я на два дня попала в деревню Дубровка — в ту, что в 7 километрах от Брянска. Бабушка Ковалёва с другими женщинами погнала колхозный скот в Дятьковский район — очевидно, для партизан, а меня по пути отвела к сестре. Оттуда мы и попали в плен: моя родная бабушка, тётушки Лена и Дуся, 13-летний дядя Миша и 3-летний Саня.
  • Мама Сани, тётя Мотя, в тот день повезла партизанам лапти и хлеб, которые сплела и испекла бабушка. Она уже возвращалась домой, но заметила, что горит соседняя Буда, и погнала лошадь обратно в лес. Нас же немцы выгнали, построили в шеренгу, подожгли все-все дома и погнали в концлагерь № 142 в посёлке Урицком — Радице.
  • * * *
  • Бараки были набиты людьми. Мы сидели на самом нижнем ярусе из пяти. Помню, закапала сверху струйка, я обрадовалась, рот открыла — вода! И вдруг бабушка резко меня одёрнула: «Оля! Ну ты же большая уже — это кто-то писает!»
  • * * *
  • К бабушке меня привезли из города — в ботиночках. Всю дорогу в лагерь в свои пять лет я прошла пешком. Санька толстый был, избалованный, плакал — его тётки несли по очереди. А я так и бежала.
  • Ноги распухли до того, что бабушка не смогла снять ботинки, они врезались в кожу. Ножниц нет, попросить у немцев страшно. Шастают туда-сюда с автоматами, поди расстреляют. Нога стала чернеть…
  • А я любопытная была! Только бабушка задремлет, на краешек нары сяду — и давай людей разглядывать. Это меня и спасло. Мимо шёл охранник — красивый, высокий немец — увидел мои ноги, да и бабушка тут же плакать: «Пан! Погляди…» Он пальцем приказал помалкивать, а сам вернулся с ножом и мазью. Назавтра принёс пузырёк с какой-то жидкостью и булочку для меня. Лекарства помогли: к тому времени как нас погнали в Германию, ноги мои совсем зажили.
  • * * *
  • Три с половиной месяца провели мы в Урицком. Бабушка как чувствовала: накануне облавы зарезала свинью. Мясо посолила, сложила в ящики и зарыла в саду. Сало разрезала на маленькие куски и тряпками примотала каждому к спине. Последний, свой, приматывала, когда немцы стояли на пороге. Каждый день она тихонько давала нам с Санькой по кусочку сальца. Может, поэтому и живы остались: дети в концлагере умирали каждый день.
  • * * *
  • В середине лета сорок второго людей загнали в вагоны и повезли в рабство. Первую партию пленных высадили где-то в Белоруссии, потом были ещё остановки. Мы же попали в Германию, недалеко от границы с Польшей.
  • Помню — большая площадь, толстые дядьки и красивые лошади, запряжённые в телеги. Много-много лошадей. Один толстяк подошёл, жестами приказал взрослым открыть рты. Зубы, видимо, считал. А у бабушки в 60 лет ни одного зуба…
  • * * *
  • Поселили нас в большом подвале пятиэтажного дома. Спали на соломе. Одежду всю отобрали, выдали полосатые платья из грубой ткани, напоминавшей дерюгу. Не знаю, как взрослым, но детям трусы точно не полагались.
  • Взрослые работали с утра до позднего вечера. Бабушка — дояркой, тётушки и дядя Миша готовили порох на заводе. Они приходили такие грязные, что не видно было глаз. Отмывались от копоти и мгновенно засыпали. Дуся с Леной полные были, дородные, а в концлагере как будто высохли.
  • * * *
  • Бабушка меня однажды обманула. В крохотное окошко был виден кусок двора, и я иногда замечала людскую очередь. Бывало, залезу на подоконник под самым потолком и разглядываю людей. «Бабушка, там, наверное, хлеб дают? — спрашивала я. — Как бы туда выбраться?..» «Да, внученька, это они за хлебушком стоят», — грустно отвечала бабушка, но на окошке сидеть запрещала. И немцы за это били: один — по заднице, другой драл за ухо. Бабушка боялась, что в конце концов непослушная девочка им надоест и меня убьют. Все это понимали, и однажды в дело вмешалась тётя. «Там печка, — сказала она. — Там сжигают всех непослушных людей». С тех пор на окно я больше не залезала.
  • * * *
  • Когда русские пришли нас освобождать, они вытаскивали пленных через дыру в потолке — двери были заминированы. Тогда я и упала в обморок, одурманенная свежим воздухом. А когда очнулась, первое, что спросила: «Где кукла?»
  • В нашем подвале было два окна. Одно выходило во двор лагеря, второе — на хозяйский дом. И там, в окне, можно было разглядеть красивую, большую, настоящую куклу. Она была в чепчике и платье. С волосами и нарисованными глазками. Кукла мне даже снилась. «Дяденька, — просила я солдата. — Помогите достать куклу». И мне действительно помогли. Господи, какое это было счастье!
  • * * *
  • Тёток забрали на фронт: одна работала в госпитале, вторая — таскала с поля боя солдат. Бабушке дали немного денег и отправили домой. Мы ехали в вагоне, напоминавшем загон для скота. На одной из остановок бабушка побежала купить хлеба. Дяде Мише она не разрешала выходить — боялась бандитов. Миша держал возле себя Сашу, его считали маленьким. А я ненадолго оказалась предоставлена сама себе — стояла с куклой в дверях вагона. И вдруг куклу кто-то выхватил из рук. После этого со мной случилась истерика.
  • * * *
  • Бабушка с Мишей до 1949 года жили в землянке, печку смастерили из авиационного снаряда. Меня снова отправили к бабушке Ковалёвой. Жили мы бедненько, в маленькой комнатке барака.
  • В первый класс я пошла в возрасте девяти лет. Учёба давалась трудно, особенно математика. Я зубрила, старалась, просилась остаться после уроков, но поначалу ничего не соображала.
  • * * *
  • Бабушка умерла, когда мне было 16 лет. Похоронили её в октябре. Я выкопала картошку, которую мы вместе посадили. Как сироте мне давали 50 рублей на хлебушек. В ту зиму я стала худая и жёлтая, но неплохо окончила 9 классов и поступила на курсы бухгалтеров.
  • Работы в Бежице я не нашла, никто не хотел брать пацанку-бухгалтера. Помогли в гороно: направили на полгода ткачихой в Клинцы.
  • Работала я хорошо, меня быстро поставили на новый станок. Прикупила себе утеплённые туфли, нижнее бельё, стала копить на пальто. Вроде как жизнь стала налаживаться.
  • * * *
  • С будущим мужем случайно познакомились в поезде, вместе прожили 42 годаДевочки на праздники ездили к родным, а я была одна на белом свете. Но все едут и мне хочется. Решила перед Новым годом навестить тётю Мотю в Дубровке. До Бежицы добирались вместе с Риткой — красивой, общительной, хорошо одетой. И я в стареньком ватнике не по размеру: короткие рукава бабушка подшила искусственным каракулем.
  • Проводница говорит: «Ой, девочки, с вами такой военный едет — красивый, порядочный!» А мне очень хотелось спать после ночной смены, так всю дорогу и проспала, пока Ритка с ним щебетала. Только вот из поезда вышли, оказалось, нам по пути: он шёл в Буду, я в соседнюю Дубровку.
  • Надо знать, что мужиков я боялась как огня. Бабушка мне все уши прожужжала: «Смотри! Принесёшь в подоле, что я с дитём, старая, буду делать?» Потом, когда чувствовала, что скоро умрёт, говорила: «Никому не верь, снасильничают!» Да и мне-то всего семнадцать лет было. А он, говорит, с первого взгляда влюбился. Уже на следующий день пришёл свататься. Я пыталась сопротивляться, но тётка оттаскала за косы, пришлось смириться.
  • С мужем мы прожили 42 года. Он военный, дослужился до полковника. Я работала бухгалтером, кассиром в магазине «Мечта», в котельной и лаборантом на хлебозаводе. Жили всегда в достатке. С мужем воспитали двоих сыновей, у меня две прекрасные внучки и четыре правнука. К большому горю, мужа и сыновей я похоронила. Тяжело, никому не пожелаешь. Но я счастлива, что до сих пор умею радоваться мелочам — люблю красивые стихи и цветы. И в свои 82 с удовольствием копаюсь в огороде. Единственное — в зеркале себя больше не узнаю.

Просмотров: 197