Брянские приключения «русского Ницше»

В один из жарких августовских дней 1882 года на перрон станции Брянск Орловско-Витебской железной дороги сошёл худенький рыжий молодой человек, Василий Васильевич Розанов. Двадцатишестилетний Розанов только что окончил полный курс наук по историко-филологическому факультету в Императорском Московском университете и 1 августа 1882 г. был направлен преподавать историю и географию в Брянскую мужскую прогимназию. В степени кандидата, полагавшейся при успешном окончании курса, Василий Васильевич будет утверждён университетским советом лишь 18 сентября.

Пройдут годы, и в адрес прежнего робкого кандидата-филолога крупнейшие русские философы и литераторы произнесут самые громкие слова и отведут ему самые первые места в пантеоне отечественной и мировой культуры. Дело в том, что Розанов со временем превратится в великого русского философа, или, как говорил один мой институтский преподаватель, в самого русского из великих философов… «В. В. Розанов, русский Ницше, — писал главнейший человек русского символизма, Дмитрий Сергеевич Мережковский. — Я знаю, что такое сопоставление многих удивит; но… этот мыслитель, при всех своих слабостях, в иных прозрениях столь же гениальный, как Ницше, и, может быть, даже более, чем Ницше, самородный, первозданный…»

«… Дорог нам Розанов… тайной своей, однодумьем своим, тёмными и страстными песнями о любви», — подпевал Мережковскому Александр Блок, подразумевавший неизменную розановскую увлечённость метафизикой пола.

А в 1973 году, когда Розанова в Совдепии не печатали и печатать не собирались, незабвенный наш почти земляк (служил какое-то время библиотекарем в технической библиотеке на 1-м Брянске) Веничка — Венедикт Васильевич Ерофеев — писал о нём: «Этот гнусный, ядовитый фанатик, этот токсичный старикашка, он — нет, он не дал мне полного снадобья от нравственных немощей, — но спас мне честь и дыхание (ни больше, ни меньше: честь и дыхание). Все тридцать шесть его сочинений, от самых пухлых до самых крохотных, вонзились мне в душу и теперь торчат в ней, как торчат три дюжины стрел в пузе святого Себастьяна…»

О брянских прогимназиях

И вот заработавший уже по крайней мере часть такой исключительной литературной репутации, Василий Васильевич Розанов вдруг вспомнил давнишний приезд свой в Брянск и впечатления от первого места службы: «Помню вечер жаркого летнего дня, когда, постоянный житель или столицы, или большого губернского города, я в первый раз въехал в уездный городок нашей чернозёмной полосы. <…> Конечно, вокзал — за пять вёрст от города… Измученный Ваня (извозчиков тогда называли «Ваньками». — Прим. автора) тащился по пыли. Мелькнули сады, а вот потянулась и улочка. Въехали в городок. И так мне мило стало, когда в золотистых лучах солнца я увидел нарядных-нарядных барынек, тянущихся по тротуару из церкви, белой, небольшой и красивой, и смотрящих на моего Ваню и на меня с крайним любопытством и не без изумления. «Как же на меня не смотреть, когда я студент и еду просвещать их…» Путь от вокзала к брянскому центру вполне узнаваем и для нашего современника. Например, «белая, небольшая и красивая» церковь, встретившая Розанова при въезде в Брянск — это существующий поныне Тихвинский храм.

Дом на Московской улице, к которому направлялся измученный розановский «Ваня», цел и теперь. Современный адрес дома — ул. Калинина, 91а. Именно здесь, на втором этаже, находилась Брянская мужская прогимназия. В прогимназиях проходили курс первых четырёх гимназических классов, а потом ехали доучиваться в те города, где были гимназии полные. Брянская мужская прогимназия, в которой предстояло служить Василию Васильевичу Розанову, была учреждена 7 декабря 1876 г. и начала свою работу 1 июля 1877 г. На содержание прогимназии Брянское городское общество и Брянское уездное земство ежегодно выделяли по 3 тысячи рублей, к которым Государственное казначейство добавляло еще 8 550.

Современники были не очень довольны тем, в каких условиях получают знания ученики брянской прогимназии: «… Классы недовольно просторны… преподавание в одном классе ясно слышно в другом», а под классами вообще существовало питейное заведение. Да и в округе таких заведений — от коньячной до портерной — хватало с избытком… Не были довольны брянцы и качеством знаний, отпускаемых в прогимназии: «В гуторящей толпе» брянских жителей на рынке, скажем, речь быстро переходила «на существующие учебные заведения и гневно обрушилась на прогимназию: „Уж лучше же городское училище“ — оно действительно переполнено учениками. «Да чего же лучше: и там никакому мастерству не научают?»…

Впрочем, когда Розанов приехал в Брянск, порядки в прогимназии были ещё те. Василий Васильевич вспоминал на страницах своей книги «Сумерки просвещения», изданной в Петербурге в 1899 г.: «Распущенность доходила… до того, что учитель новых языков, например, только около 20 числа посещал гимназию (20 числа каждого месяца выплачивалось служащим в императорской России жалование. — Прим. автора) и ученики, смеясь, говорили ему это на уроке в глаза, а сам начальник брал с урока преподавателя математики играть к себе в шашки, оставляя класс на надзирателя, и также не скрывая от учеников, зачем берётся от них преподаватель. Неудивительно, что ученики, переходившие для окончания курса из этой прогимназии в соседние полные гимназии, за редкими исключениями уже не в силах были в них кончить курс».

Тем не менее уже в августе 1882 года Розанов сумел найти себе в Брянске довольно приличную учебную нагрузку. В дополнение к истории и географии, полагавшимся ему изначально, 17 августа он получил часы по вакантной должности второго учителя древних языков —и стал преподавать латынь в 1-м классе мужской прогимназии. 23 августа он просит педсовет позволить ему преподавать географию и в женской прогимназии, в чём Розанову также не отказали. Позже он также читал ученицам 3-го класса историю.

Брянская женская прогимназия, открытая в 1881 году, находилась сравнительно недалеко от мужской. Здание её также сохранилось, современный его адрес — Калинина, 84. Долгие годы здесь находилось ПТУ № 5. Молодому совместителю, таким образом, время от времени «в пятиминутную перемену приходилось пройти из одного заведения в другое около полуверсты расстояния». В конце концов Василий Васильевич оказался, если судить по количеству учебных часов, самым востребованным из гимназических брянских учителей… К началу 1884 года уроки и классное руководство в мужской прогимназии приносили Розанову годовой доход в 1410 рублей и около 200 рублей давала женская прогимназия.

Розанов, судя по всему, нашёл общий язык с коллегами по школе. В своём духовном завещании, написанном уже в 1899 году в Петербурге, Василий Васильевич в качестве товарищей своих, «особливо осведомлённых» в его личной жизни, вспоминает коллег-филологов: ставшего к 1885 г. инспектором (иначе директором) Брянской прогимназии Ивана Игнатьевича Пенкина, учителя чистописания Василия Николаевича Николаева (простой, по словам Розанова, добрый и не осуждающий человек, у которого Василий Васильевич крестил дочь Татьяну) и учителя русского языка Демьяна Ивановича Плютичевского.

Кроме того, хорошие, кажется, отношения сложились поначалу у Розанова с первым преподавателем древних языков брянской мужской прогимназии Сергеем Ивановичем Саркисовым. Сергей Иванович, как считают краеведы, подсказал Розанову идею издать первую книгу за свой счёт. Именно так в 1884 г. Саркисов напечатал свою «Грамматику армянского языка».

Однако со временем отношения с Саркисовым могли испортиться. Дело в том, что первая жена Розанова, оставившая Василия Васильевича в 1887 г., отдавала предпочтение перед мужем как литератору и собеседнику именно Саркисову да ещё исполняющему должность бухгалтера Брянской мужской прогимназии Василию Ильичу Смирнову, с которыми частенько, вероятно, толковала о своих занятиях испанской историей. «Я никогда без боли не мог слышать, как, тщеславясь перед какими-нибудь Смирновыми или Саркисовым, которые едва помнят о том, что такое средние века, Вы начинали толковать о своих занятиях Бланкой Кастильской, о которой они никогда не слыхали…» — писал жене раздражённый Розанов в 1890г.

С Иваном Игнатьевичем Пенкиным Розанов служил позже и в Елецкой гимназии, посвятил ему полные сочувствия строки в своих «Литературных изгнанниках».

И. И. Пенкин начал школьное своё служение ещё в 1873 г. и сыграл важную роль в брянской жизни 1880-х. Человек глубоко верующий, православный, сберегавший в быту своём обычаи ещё Московской Руси — например, «обычай, строго запрещавший отцу брать на руки своего ребёнка в первый год его жизни» — Иван Игнатьевич открыл в 1888 году первую в Брянске церковно-приходскую школу (не училище). Эта школа была организована при Успенской церкви, здание школы также уцелело, в нём сейчас находится кафе «Василич» в самом начале улицы Урицкого (прежней Успенской), при пересечении с улицей Калинина (прежней Московской) …

Карьера И. И. Пенкина в конце-концов сложилась: в 1903 г. он получил генеральский чин действительного статского советника, был награждён орденами Св. Анны 2-й, Св. Владимира 3-й и Св. Станислава 1-й степеней, до 1917 г. возглавлял орловскую Алексеевскую гимназию, педагогический совет орловской Николаевской женской гимназии, был непременным членом Общества вспомоществования бедным воспитанницам всё той же Николаевской женской гимназии, почётным членом Епархиального училищного совета, товарищем (заместителем) председателя Православного Петропавловского братства…

«Дурной учитель»

А вот Розанову учительство не нравилось, он считал себя скверным преподавателем и призывал в свидетели тому начальство: «Граф Капнист не мог не знать из ревизии Брянской прогимназии…, что преподаватель я — очень дурной…»

Согласились бы с Василием Васильевичем и многие из его учеников, особенно те, кто соприкасался с ним после Брянска. Например, знаменитый писатель Михаил Михайлович Пришвин, которого Розанов выгнал из 4-го класса Елецкой гимназии, в романе «Кащеева цепь» написал совершенно убийственный портрет нелюбимого учителя, припомнил даже презрительную кличку, данную Розанову учениками: «На другой день, как всегда, очень странный, пришёл в класс Козёл; весь он был лицом ровно-розовый, с торчащими в разные стороны рыжими волосами, глаза маленькие, зелёные и острые, зубы совсем чёрные и далеко брызгаются слюной, нога всегда заложена за ногу, и кончик нижней ноги дрожит, под ней дрожит кафедра, под кафедрой дрожит половица». А в дневнике тот же Пришвин говорит о Розанове-учителе: «Он явно больной видом своим, несправедливый, возбуждает в учениках младших классов отвращение, но от старших классов, от восьмиклассников… доходят слухи о необыкновенной учёности и даровитости Розанова, и эти слухи умиряют наше детское отвращение к физическому Розанову».

Сам Розанов в позднейших сочинениях вспоминал время от времени некоторых своих брянских учеников по крайней мере с сочувствием: «… был в Брянской гимназии Любомудров Аркадий. Бедный мальчуган — он был из разорившейся дворянской семьи, — Бог весть с чего, полюбил всё, идущее из древнего мира, каждую строчку, каждую вещь; кажется, он привязался к нему какою-то художественною любовью; почти до слепоты близорукий, он перечитал всё о нём, что можно было, что в силах был достать в маленьком уездном городке; я был там учителем истории и раз, помню, убедился, что он отчётливее меня знает какую-то подробность в развитии греческой трагедии; до сих пор не могу забыть его живых, искрящихся воображением и остроумием рассказов и рассуждений, конечно ребяческих, о школьных своих делах. В то же время он был удивительно душевно изящен, кроток, деликатен. Разумеется, его выгнали».

Ещё один брянский педагогический опыт может считаться несомненной удачей Розанова. Дело в том, что его ученицей в Брянской женской прогимназии была потомок древнего литовского рода княжна Вера Игнатьевна Гедройц (1876–1932). Росла Вера Игнатьевна в селе Слободище Брянского уезда Орловской губернии, в имении отца своего, коллежского регистратора князя Игнатия Игнатьевича Гедройца. Князь Игнатий Игнатьевич был заметным в Брянском крае общественным деятелем: мировым судьей в Дятьковской, Фошнянской и Любохонской волостях, председателем уездного съезда мировых судей, гласным Брянского уездного земства и т. п.

Так вот, со временем княжна Вера Гедройц стала едва ли не первой русской женщиной-хирургом, доктором медицины. Она окончила университет в Лозанне, выдержала экзамен в Императорском Московском университете, служила главным хирургом больниц Мальцовских заводов, а в 1909 г. получила место ординатора Царскосельского дворцового госпиталя. Здесь в годы Первой мировой войны Вера Игнатьевна обучала императрицу Александру Феодоровну и её дочерей искусству врачевания и ухода за ранеными. Кроме того, княжна Гедройц писала стихи и прозу, считала себя ученицей Николая Гумилёва… В первые дни после перевода в Царское Село, 6 августа 1909 года, Вера Игнатьевна написала жившему тогда в Петербурге Розанову: «Многоуважаемый Василий Васильевич. Встречаясь с Вашими статьями, захватывающими меня, мне захотелось возобновить знакомство с Вами, если только Вы тот самый учитель Брянской женской прогимназии, о которой у меня, Вашей ученицы, осталось самое светлое воспоминание. Теперь я доктор, переезжаю жить в Царское Село хирургом Царскосельского придворного госпиталя и была бы очень рада увидеть моего незабвенного учителя…»

Правительство в своей оценке розановского учительского труда было, пожалуй, ближе к княжне Гедройц. 31 января 1887 г. господину учителю истории и географии Брянской прогимназии Василию Васильевичу Розанову был Высочайше пожалован орден Св. Станислава 3-й степени. Орденский знак и грамоту за № 1024 Розанов получил 28 апреля 1887 г.

Брянские картёжники и «чайные дамы»

Что же это был за город — уездный Брянск 1880-х, в котором Василий Васильевич Розанов провёл, быть может, самые мучительные годы своей жизни, где заработал нервный тик, гнилые зубы и замашки школьного садиста?

«Город был ужасающе беден и столь же ленив, — писал Розанов о Брянске. — Город — старинный, один из древнейших в России, но в котором к данному моменту времени осталось почти одно мещанство, т. е. домохозяева, и приезжие, т. е. чиновники и разные дельцы, «колонисты». Он так и разделялся на две полосы: старого мещанства, незапамятной местной дедины, безграмотной и малограмотной, и, так сказать, людей американского типа, наезжих, просветителей, которые это мещанство лечили, учили, управляли им, покупали у него в лавочках провизию и табак, нанимали у него квартиры и через всё это рассеивали в его массе благодетельное жалованье, на которое, получив по мелочам в руки, эти мещане закупали всё в губернском городе и привозили к себе опять же в снедь американцам. В этом кругообороте между казначейством и лавочкой заключалась местная старая, туземная экономическая жизнь. Друг около друга тёрлись люди. И пыль от этого трения падала в виде манны небесной на жителей. «Бог напитал — никто не видал», — как говорят у нас, выходя из-за обеда. Были здесь и большие, даже огромные предприятия. Жители или мещане смотрели на них, как на чудище рядом с собою, как на огромное богатство и огромную силу, и мудрость, и науку, но принесённую «из-за моря» и поставленную около них без их ведома и спроса, без их нужды и интереса, кроме любопытства… Вообще же городок жил не склеившеюся, рассыпчатой жизнью. Жил лениво, праздно. Никому ни до кого не было дела. Жил свободно и в этом смысле радостно. Беднел. Я думаю, большинство наших маленьких городков таково же. Жителей было в нём около шестнадцати тысяч».

Из брянских достопримечательностей немногие запомнились Розанову — по странным, правду сказать, поводам. Например, «лучшая церковь, куда „приводились“ ученики ко всенощной и литургии» осталась в памяти потому, что «вовсе почти не посещалась молящимися (народом); до такой степени бессознательно все чувствовали, что атмосфера, вносимая в храм „учащимися“, дисгармонировала с тем, что в храме привыкли искать и находить молящиеся!» А ещё Василий Васильевичвспомнил как-то  пожар в брянском полицейском участке: «… на пожаре говорил (в Брянске) один отставной полицейский: „Жаль, клопы во какие!“ — и указал на персте? суставчика. Я даже вздрогнул». Этим клопам Розанов хотел скормить революционерок «Соню Перовскую и Веру Фигнер»…

Основным мужским развлечением в Брянске 1880-х была в глазах Розанова картёжная игра, за которой вдобавок резво расходились и городские сплетни: «Жители… играли в карты. Это я потом узнал, всосавшись в жизнь городка. Все играли — сильно, ярко, рискованно, играли и проигрывались и выигрывали…». И ещё: «Поживите-ка „в Аргосе“ в ХIХ веке… Так пять лет я выжил в Брянске… «Отчего вы сходили тогда не с червей: взяли бы ремиз». — «Так пришли бубны, король и дама?» — «А слышали, та замужняя сошлась с почтмейстером». — «А та барышня уж стара». — «Будет ревизия?» — «Нет, ревизии не будет»…

У брянских женщин были свои развлечения. «Женщины постоянно пили чай, — вспоминал Розанов. — Этот чай являлся в середине дня, утром, вечером и ещё всякий раз, если кто-нибудь  приходил в гости. А в гости они постоянно ходили друг к другу целыми семьями, с детьми, самыми малолетними…»

«Гастарбайтеры» 1880-х

Однако главной брянской сенсацией 1880-х были… евреи. Позже Розанов посвятит этому древнему восточному народу немало страниц в своих сочинениях… Но теперь он просто присоединился ко всеобщему брянскому удивлению.

Дело в том, что свободное проживание евреев в Брянске было запрещено. Черта оседлости, за которой это проживание разрешалось, проходила за Выгоничами, там, где начинался Мглинский уезд Черниговской губернии. Пересекать черту оседлости и свободно селиться по всей России, в том числе и в Брянске, имели право легальные раввины (были ещё и тайные), евреи-медики, евреи, желавшие учредить фабрики и заводы и т. п. Таким образом, по Брянску, согласно переписи 1860 года, числилось всего 35 евреев.

За год же до приезда Розанова в Брянск по однодневной переписи 2б сентября 1881 г. евреев в Брянске насчитали уже 376 душ обоего пола. И это только проживавших на законных основаниях. А ведь сколько было случаев проезда через черту оседлости по подложным документам. И нелегальных мигрантов хватало.

И вот городские власти стали бить тревогу, поскольку местные жители не выдерживали конкуренции с «гастарбайтерами» — и оказывались на обочине жизни. Розанов писал в «Сумерках просвещения» (1899 г.) о Брянске: «В этом же городке Орловской губернии, около известных Брянских сталелитейных заводов и неподалеку от Мальцевского заводского района… мне пришлось услышать разговор в толпе горожан: „Когда бы не евреи, мы бы и без сапог ходили“. И в самом деле, все ремёсла в этом городке были уже захвачены или захватываемы евреями. Шапочники, портные, скорняки, не говоря о часовщиках, которые во всей России, кажется, евреи, — всё было в руках или переходило в руки евреев». В другом месте Розанов добавляет, что в Брянске «разные принадлежности похоронной процессии, между прочим и кресты, выделываются евреями ремесленниками». Наконец, Василий Васильевич подводил невесёлый для Брянска итог: «Вообще в мою пору городок русскою своею стороною кренился набок, а еврейскою — выпрямлялся. Целая улица была из евреевшапочников, все переплётчики в городе были евреи, и почему-то ужасно было много евреев, «делавших уксус»…»

Розанов, впрочем, обращал внимание и на другие вещи. Сперва это были наблюдения, скажем так, эстетическо-бытовые, которые постепенно приобретали религиозно-философский подтекст: «В Брянске я видал в банях много евреев (по четвергам парятся ужасно) — и все они суть «что-то  своё». В таком виде они хороши, признаны, нужны миру. Я думаю — нужны. Нельзя забыть, что их Библия, конечно, согрела мир, — этот ужасный, похолодевший греко-римский мир, и особенно римский…»

Впрочем были у Розанова и педагогические впечатления от брянских евреев: «… Каменную молчаливость или чрезвычайную краткословность я наблюдал у некоторых чрезвычайно нежных еврейских мальчиков первого-второго класса в бытность мою учителем в Брянской прогимназии. Всегда при этом крайне осмысленный взор». Розанов, на всякий случай, «голубым» не был…

Первая жена и первая книга

Розанов приехал в Брянск не один: с ним была его первая жена, сорокадвухлетняя стерва Аполлинария Прокофьевна Суслова — и рукопись его первой книги, философского трактата «О понимании». Суслова книгу «О понимании» не любила, но об этом позже.

Аполлинария Прокофьевна, дочь разбогатевшего бывшего крепостного графов Шереметевых, была воспитана уже как «благородная», в московском частном пансионе на Тверской улице. Эта дама оставила определённый след в русской литературе. В известном смысле Брянск мог бы гордиться тем, что здесь прожила четыре года любовница самого Достоевского, которая увела классика от ложа умиравшей первой жены его — и бросила ради какого-то испанского студента, который уже сам с перепугу удрал от Сусловой. Правда, родитель-миллионщик хорошо финансировал дочкины чудачества. Суслова могла на папину стипендию содержать и проигравшегося вдрызг на рулетке Достоевского, и ветреного испанского мачо. Фёдор Михайлович после «отношений» с Аполлинарией создал целую галерею болтливых героинь, что называется, «с тараканами в голове», в каждой из которых несложно найти частичку Сусловой.

Сама же Суслова показывала единственное адресованное ей письмо Достоевского всякому знакомому, словно бы какой-нибудь орден. «Драпировалась в любовь к Достоевскому», — скажет позже Розанов.

По молодости Аполлинария Прокофьевна ходила стриженой и заработала в семье Герцена прозвище «вице-нигилистка», в розановский период взгляды Сусловой заметно поправели и она сделалась «французской легитимисткой», «ждавшей торжества Бурбонов во Франции». Наконец, под старость лет Аполлинария была товарищем председателя севастопольского отделения черносотенного Союза русского народа. Проделала наша героиня, таким образом, полную дугу от крайне левых к крайне правым политическим взглядам. Впрочем, бедняге Розанову было, видимо, уже не до политических взглядов супруги.

Познакомились будущие супруги в конце 1878 года. Розанову было тогда 22, Сусловой — 38. 12 ноября 1880 г. их обвенчал в Москве священник 4-го гренадерского Несвижского полка. Перед свадьбой один из шаферов, честный московский студент, говорил приятелям: «Давайте увезём Ваську» (от венца), но они не решились… Позже друг Розанова, богослов Тернавцев, восклицал: «Дьявол, а не Бог сочетал восемнадцатилетнего мальчишку с сорокалетней бабой! … Да с какой бабой! Подумайте! Любовница Достоевского! И того она в своё время доняла». А другой знакомый розановский писал: «Выходило что-то  невообразимое, вроде того что он женился на Достоевском. Более книжной, теоретической, идеалистической женитьбы трудно и представить».

Характер у жены Розанова был жуткий. Она выдумывала чудовищные пороки, которые якобы обуяли близких ей мужчин, свято верила этим выдумкам, не принимала никаких возражений — и рассказывала о выдуманных грехах родственников всем встречным-поперечным. Любимой темой выдумок Сусловой был инцест. Отец, за счёт которого жила фантазёрка поллинария, писал Розанову после её отъезда из Брянска: «Сатана и враг рода человеческого поселился ко мне в дом; на шестом десятке лет не имею покоя и обвиняюсь в позорнейших намерениях, которые мне приписываются…»

Розанова же, сама разница Сусловой в возрасте с которым была для Брянска тем ещё скандалом, жена обвиняла «в связи с одной из двоюродных сестер» (в 1885 г. в 1-м брянском приходском училище преподавал некто Константин Васильевич Розанов — возможно, речь идёт о представительнице его семьи). Грязь лилась по брянским гостиным потоками. Розанов вспоминал: «… Моя предполагаемая любовница, придя в гимназию, в истерике требовала возвращения своих писем, отдельные слова из которых приводила Суслова… Со всех сторон вступившиеся знакомые и родные требовали, чтобы я справился с женой, убрал её, то есть в сумасшедший дом; что это преступление; но было так же невозможно справиться с нею, как с метелью в степи; для свободы действий она переехала в Орёл»…

И уж совсем невинными на этом фоне выглядят те обвинения в адрес Розанова, которыми Аполлинария щедро делилась с брянской публикой в обычное время, что,-де, её муж — «подлый распутник» и «женился на деньгах»… Чтобы подчеркнуть правоту этих слов, Суслова в пику «ходившему в отрепьях» Розанову демонстрировала своё богатство, наряжалась в шёлковые платья, раздавала половине Брянска подарки, сообщала всему городу о каждой полученной от родителей денежной субсидии. «Мукой мужа Вы удовлетворяли Ваше тщеславие, знайте это, помните, Вы вечно тащили меня в гости и силились собирать у себя гостей, заводили необыкновенные лампы и огненного цвета пальто», — упрекал её Василий Васильевич в 1890 году.

Впрочем были у пожилой розановской жёнушки и сексуальные отклонения: «Обниматься, собственно дотрагиваться до себя — она безумно любила. Совокупляться — почти не любила, семя — презирала ( «грязь твоя»), детей что не имела — была очень рада»…

На свою беду Розанов начал ещё в Москве философскую книгу «О понимании. Опыт исследования природы, границ и внутреннего строения науки, как цельного знания». В итоге у него в Брянске уже получился огромный в 737 страниц фолиант. «… В чём идея этого огромного, пусть не совершенного… труда, — писал много позже сам Розанов. — Я посмотрел на первоначальный в человеке разум, как на определённую во?первых (кристалловидную, не аморфную) и как на живую во?вторых потенцию; и углубление в грани её дало мне возможность увидеть всё, вывести всё, что некогда из неё разовьётся как наука ли, как философия ли, но вообще как понимание человеком мира».

Надо сказать, что Розанов очень серьёзно относился к своей первой, написанной в Брянске, книге. За семь месяцев до смерти, 8 августа 1918 г. он писал одному из своих биографов: «Невозможно в сущности ничего понять у меня, понять и во мне, не прочитав и не усвоив двух первых глав „О понимании“…

Вероятно, книга «О понимании» ждёт ещё своего исследователя. Мнения о ней специалистов самые противоположные. Например, великий русский философ Владимир Сергеевич Соловьев (1853–1900) говорил знакомому, что в «О понимании» «Розанов, не читавший Гегеля, собственным умом дошёл до того, до чего дошёл Гегель. … Проще было научиться читать по-немецки». А другой великий русский философ — да ещё и биограф предыдущего — Алексей Фёдорович Лосев (1893–1988) своему уже знакомому сказал о Розанове: «Взять бы да вывести в теорию, что он себе думает… ужаснулись бы. Гегель и всё это в сравнении с ним сладкая водичка»…

Пять лет ежемесячно откладывал Розанов из брянских заработков по 25 рублей, пока не скопил 1037 рублей на издание 600 экземпляров своей первой книги. Надо полагать, и сейчас редкой жене понравятся такие финансовые операции мужа. Но Аполлинария Суслова, наточив язычок на Достоевском, молодого философа, видимо, уничтожала и как автора. «Суслова насмехалась над ним, говоря, что он пишет какую-то глупую книгу, очень оскорбляла…» — писала дочь Розанова, Татьяна. «… Он занят идиотским трудом», — говорила Суслова о писательских упражнениях своего юного супруга. Она натравливала на Василия Васильевича прислугу, «всех знакомых и сослуживцев», во главе которых лезла на бедного философа и позорила «ругательствами и унижением». «Суслова была невероятно грязна в речи, — вспоминал Розанов о манере общения первой своей жены, — и «юбки-панталоны» вечно мелькали в её речи; зная, что это какая-то болезнь у неё, я именно в грязи бесконечно жалел её».

«… Я никогда ей не сказал простого „дура“, при всей вспыльчивости и неудержимости в слове. Жили бесконечно плохо; мучительно, скандально; я писал тогда (в Брянске) книгу «О понимании», а она уверена была, что у меня мелькают юбки перед глазами; несколько раз, забрав рукописи, я переходил в гостиницу», — продолжает Розанов. Мы не знаем, в каком из брянских домов снимала квартиру эта непростая чета. Зато несложно выяснить, где философ написал заметную часть своей первой книги. В одном из писем Розанов говорит, в какую гостиницу уходил в «творческий отпуск»: «Книгу я писал, часто уходя от мучительницы в „гостиницу Дудина“ (Брянск). Разложу листочки — и пишу. Все «О понимании» написано со счастьем».

Гостиница, принадлежавшая в 1880-х брянскому купцу 2-й гильдии Иосифу Васильевичу Дудину, занимала второй этаж дома, стоящего и теперь на углу улиц Калинина и Фокина (во времена Розанова Московской и Комаревской — Комаровской). Это одно из старейших кирпичных зданий Брянска, его можно рассмотреть на первой фотографии города, выполненной Роб. Дралем в 1871 году. Прогимназии, в которых преподавал Розанов, были совсем недалеко.

Василий Васильевич сам подробно рассказал, чем занимался в гостинице Дудина: «Книга „О понимании“ 737 стр.) вся была написана совершенно без поправок. Обыкновенно это бывало так: утром, в «ясность», глотнув чаю, я открывал толстую рукопись, где кончил вчера. Вид её и что «вот сколько уже сделано» приводил меня в радость. Эту радость я и «поддевал на иголку» писательства. Быстро оторвав уголок бумажки, я мелил под носом, и, как был в очаровании, мелилось хорошо. Это продолжалось минут 15–20–30 (не больше) — величайшего напряжения мысли, воображения, «надежды и добра», пока душа почувствует усталость. В этом «намеленном» я никогда ничего не поправлял и не было никогда ни одного зачёркнутого слова. Тогда (отдых) я придвигал толстую тетрадь (в формат листа, великолепной рижской бумаги) и переписывал красиво, счастливо, спокойно «накопленное богатство». Это — что «богатства ещё прибавилось» — снова приводило меня в счастье, между тем за время переписывания душа отдохнула; и, когда переписка кончалась, душа, как свежая, вновь кидалась в пар изобретения, «открытий», «новых мыслей», тонов и переливов чувства, тоже минут на 20, и всё это опять мелилось на новом уголке бумаги. Так написана была книга, в которой, так [им] обр [азом], не было зачёркнуто ни одного слова»…

В какой-то момент являлась Суслова и упрашивала Розанова вернуться домой: «Кажется, весь город знал наши скандалы, и я со всеми (т. е. с близкими) советовался, как лучше жить, какой метод „женатого человека“; так бы, верно, промучились мы до могилы…»

Последний скандал

Но развязка всё-таки наступила. Была у Сусловой в Москве приятельница, Анна Осиповна Гаркави, в замужестве Гольдовская. У Анны Осиповны был, в свою очередь, пасынок, студент-юрист Онисим Борисович Гольдовский. Как-то летом 1886 г. Суслова пригласила Онисима Борисовича погостить в Брянске. Здесь, с одной стороны, Гольдовский подружился с Розановым. Василий Васильевич называл Гольдовского своим «духовным сыном» и вспоминал, что тот» (безвозмездно) корректировал всю… книгу «О понимании» и раздавал её в магазины на комиссию».

А ещё Гольдовский влюбился в дочь священника брянской Горне-Никольской церкви Александру Петровну Попову, студентку Санкт-Петербургской консерватории по классу фортепиано, «прекраснейшую и поэтическую девушку-христианку», брак с которой для иудея Гольдовского был невозможен.

Но на Гольдовского положила глаз бешеная Аполлинария. Он был вполне в её вкусе — и молод, как Розанов, и южанин, как испанец, к которому Суслова сбежала от Достоевского. Аполлинария оставила наконец мужа в покое с его книгой — и таскалась в компании молодёжи «в лес или в поле» или в «огромное путешествие на лодках в Свенский монастырь»… Но брянская фурия не встретила взаимности у московского гостя — и начала свою всегдашнюю песню.

Когда Гольдовский уехал, она написала его матери гнусное письмо о музыкальной поповне, что-де Александра Петровна «из тех дев, которые умеют любить только в постели». Эффекта это не произвело, и Суслова оседлала своего любимого конька, сказки об инцесте. Она сообщила отцу Гольдовского, что у Онисима якобы связь… с мачехой, сусловской то есть подружкой. Тактичный папа Гольдовский даже не стал расстраивать сына и показывать ему письмо с этой гадостью.

И вот в «дикой ярости» от того, что месть не удаётся, Суслова выкрала у Розанова письмо Гольдовского «где он, по поводу университетских беспорядков, дурно выразился о начале царствования» Александра III и переслала письмо в Москву, в жандармское управление. Бедняга Гольдовский на несколько месяцев угодил в тюрьму. Сусловой и этого было мало. Она стала требовать, чтобы Розанов писал Гольдовскому под её диктовку «подлые по содержанию письма». Тот отказался, но был вынужден дать Сусловой обещание никогда не видеться с Гольдовским.

Однако, оказавшись проездом в Москве, Розанов не удержался и вызвал Гольдовского в гостиницу, чтобы узнать, как покупают москвичи книгу «О понимании». Покупали, надо сказать, плохо — 19 экземпляров за три года… Случайным свидетелем встречи Розанова с Гольдовским стал нижегородский знакомый Сусловой. Он и поведал мстительной жёнушке о нарушении мужем запрета. «Когда в свою очередь она поехала на свидание с отцом в Нижний, она уже из Москвы написала мне бешеное письмо (а я проводил её на вокзал, и вообще она уехала мирно), чтобы я выслал ей вещи, etc. Больше я её не видел», — вспоминал Розанов.

В личном деле Розанова, хранящемся в Государственном архиве Брянской области, есть прошение на имя инспектора Брянской прогимназии И. И. Пенкина с просьбой засвидетельствовать билет «на проезд и прожительство во всех городах Российской империи», который Розанов по обычаю XIX века выдал жене 18 мая 1887 г. Из другого документа мы узнаем, что 30 июня 1887 г. Розанов находился у тестя, купца Прокопия Суслова, в Нижнем Новгороде. Вероятно, разрыв между супругами произошёл на рубеже мая-июня 1887 г., и Розанов ездил в Нижний, чтобы вернуть жену.

Василий Васильевич тщетно полагал, что в другом городе воссоединение с женой будет возможно, и перевёлся из Брянска в Елец. Уезжал Розанов из Брянска в августе 1887 г. морально убитым: «Было ясно…, что я погибал, что я — не нужен, что я наконец — озлоблен…, что я весь гибну, может быть, в разврате, в картах, вернее же, в какой-то жалкой уездной пыли, написав лишь своё «О понимании», над которым все смеялись…»

Между тем Брянск расставался с будущим великим философом как-то  по-отечески (хлопотал добрейший И. И. Пенкин): коллежскому асессору Розанову выдали на переезд в Елец 100 рублей и зачислили в марте уже 1888 г. в запас армии…

А Гольдовский, к слову, в конце концов женился на литературной даме, которая была его старше на семь лет. Брак, кажется, был удачен, но жена пережила мужа лет на шесть…

Юрий Соловьев
Автор сердечно благодарит Георгия Шмерина и Дениса Титкина за предоставленные ими фотографии старого Брянска

5392

Добавить комментарий

Имя
Комментарий